Почему он злился именно на неё? Это была абсолютно иррациональная, детская злость. Ведь это он тогда сбежал, малодушно поддавшись давлению родителей. Это он оборвал все ниточки, перестал отвечать на её робкие письма в конвертах с марками, которые пахли её духами — дешёвенькими, с ароматом полевых цветов. Это он пытался забыть, топя память о ней в алкоголе лондонских пабов и в объятиях случайных девушек. Но в глубине души он злился на неё — за то, что она позволила ему уехать, за то, что не кричала, не цеплялась, а только смотрела ему вслед своими огромными, полными слез серыми глазами, в которых тонула его совесть.
Встретили его в родной школе, словно голливудскую звезду. Хлопали по плечу, кричали «Артёмка!», тыкали в бок пальцами, требовали рассказать про «загнивающий Запад» и про московские тусовки. Ему было искренне неловко от этой показной, удушающей восторженности. Он искал в толпе её одно лицо — и не находил. И с облегчением думал: «Ну и чёрт с ней. Что за идиотская ностальгия по нафталиновому прошлому? Нужна мне эта Лика, эта провинциальная затворница с её неизбежной убогой судьбой?»
А потом он её увидел.
Она стояла в дверях актового зала, слегка запоздав, и озиралась с той же неуверенностью, что и пятнадцать лет назад. И всё внутри Артёма перевернулось и рухнуло куда-то в бездну.
У Лики были всё те же невероятно тонкие, почти хрупкие руки с голубыми ажурными прожилками вен на запястьях. Всё то же заострённое, лисье личико, на котором глаза казались неестественно огромными. И светлые, пушистые волосы, которые теперь были не короткой шапочкой-одуванчиком, а собраны в небрежный хвост, от которого на шею спадало несколько шелковистых прядей. На ней было простое ситцевое платье, но сидело оно на ней так, словно было сшито лучшим кутюрье специально для неё. Она не была похожа на измученную жизнью женщину с тремя детьми. Она была… точной, взрослой копией той девочки, которую он помнил
В памяти всплыл эпизод, яркий, как вчерашний день. Они стояли у школьного окна, за которым кружился первый снег. Он смотрел на её профиль, на то, как снежинки тают в её волосах, и случайно, сам того не желая, выдохнул:
— Какая же Лика красивая…
Его друг, Пашка Губанов, здоровый детина с вечно насмешливой ухмылкой, фыркнул и хлопнул его по спине:
— Ляпнешь тоже! Ну, красота! Вот Аржанова — это да, красота! Смотри, какие косы до попы, и кожа, как у персика, румянец играет. А твоя Лидка — бледная, прыщавая, как моль, затрёпанная.
На щеках Лики и правда тогда красовалось несколько мелких, золотистых веснушек и пара прыщиков, которые Артёму казались милыми знаками юности. Но под насмешливым взглядом приятеля он смалодушничал, сгорбился и буркнул:
— Ну да, наверное, ты прав…
Как подойти к ней? Как заговорить? Мир в пятнадцать лет делился на два непримиримых лагеря — мальчиков и девочек. Любое неосторожное слово, любой взгляд могли стать поводом для бесконечных дразнилок и сплетен. Та же Аржанова, первая красавица школы, немедленно начала бы визжать про «жениха и невету».
Спасительную идею, как это часто бывало, подбросил тот же Пашка, пригласив пол-класса к себе на день рождения. Квартира у Губановых была маловата, но именно это создавало ту самую атмосферу веселого, душного хаоса, который так нравился подросткам. Мама Пашки разыгрывала с ними шарады, а потом они всей оравой рубились в только что подаренные трансформеры. Самого большого, лидера автоботов, подарил Артём.
— Мам, — подкараулил он мать накануне. — А можно я весь класс приглашу?
— Весь класс? — у нее округлились глаза. — Артём, да где мы их всех разместим? Это же сорок человек!
— Ну, ма-а-ам, пожалуйста! Ну, пусть хоть кто придет!….
