Когда деревенские мужики впервые похабно присвистнули за спиной у Антонины и её матери, этот свист, подобный шипению перегретого пара, прозвучал не просто непристойно, но и ошибочно. Мать Антонины, Марина, женщина, выкормившая четверых детей и давно похоронившая последние проблески кокетства где-то меж детскими пелёнками и вечно засаленными кухонными полотенцами, приняла этот звук на свой счёт. Антонина, шагавшая чуть впереди, увидела, как щёки матери вдруг пробило двумя алыми пятнами — резко, безвозвратно, словно ржавым компостером пробивают дырки в профсоюзном билете. И не беда, что сам этот компостер Антонина видела лишь в старых советских фильмах, которые по вечерам смотрела вся их большая семья — странный, ушедший в небытие предмет впечатлил её своей архаичной окончательностью.
Над теми плёнками рыдали и смеялись взрослые, бабка, кряхтя, причитала: «Да, были времена, а таперича… тьфу, разврат один!», а Антонина с братьями решительно не понимали ни юмора, ни слезоточивой сентиментальности. Съёмки казались им блеклыми, выцветшими, словно застиранная синяя простынь с жёлтыми цветами, на которой Антонина периодически спала, вдыхая запах старого белья и детства. Другое дело — новые, ядовито-яркие музыкальные клипы, лившиеся с экрана словно сироп: сочные, плоские, кричаще понятные и оттого невероятно зрелищные. Их обожали смотреть братья, и Антонина иногда, затаив дыхание, пристраивалась на краешке дивана, ошалело глазея на полуголые, залитые солнцем тела. Ей и самой, весёлой, озорной девчонке, безумно хотелось петь и пускаться в неистовый пляс, ощущая себя частью этого буйного карнавала. Однако эти приливы блаженства и фантазии безжалостно обрывались голосом матери, острым и пронзительным, как серп:
она, влетая в комнату и хватая Антонину за что придётся: за футболку, за свитер или, на худой конец, за растрёпанный пшеничный хвост.
— Брысь отсюда, козявка! Мала ещё! — гаркал старший брат Витя, не отрывая жадных, поедающих взглядов от фигуристой красотки на экране.
— Гы-гы, козявка… — вторил ему средний, Колька, и корчил Антонине отвратные, дразнящие рожи.
Но вернёмся к тому самому свисту, что прозвучал на пыльной деревенской улице. Марина, покрасневшая так, будто её только что вынули из кипятка, сдержала шаг и сдавленно спросила у дочери:
— Тоньк, а глянь-ка — у меня сзади чё не так? Может, к юбке репей прицепился, али подол задрался?
Антонина, гибкая, как молодая ива, изогнулась, окидывая мать беглым взглядом.
— Нет, мам, всё в порядке.
— А на голове? Может, птичка пролетела, отметила? Или волосы растрепались, как у ведьмы после шабаша?
— Да нет же, и там полный порядок.
— У меня же так один раз было, я рассказывала? Когда тобой беременная ходила, мне птичка прямо на макушку… ну, ты поняла. Бабки наши говорили, что это к счастью — мол, ребёнок счастливым будет и в детстве лёгким. А оно ведь и правда! Вон как незаметно ты в девки вымахала! Так точно всё в порядке?
— Ага, — Антонина скучающе пнула литой, загорелой ногой придорожный камень, и он, подпрыгнув, укатился в пыльную траву.
