Выпускной вечер должен был стать сияющим мостом между детством и взрослой жизнью, но для Алисы он оказался лишь очередной дверью, захлопнутой перед самым носом. Воздух в квартире был густым и спертым, пахший старой капустой и несбывшимися надеждами.
– На танцы иди? Платье покупать? – голос матери, Веры Ивановны, был плоским, как доска, и холодным, как лезвие ножа. – Это пустое баловство. Тратиться на тряпку, которую один раз наденешь и выбросишь, – верх легкомыслия.
Алиса молча смотрела в окно, где закат разливал по небу алое вино. Она уже представила себе это платье – нежно-голубое, словно кусочек неба, сшитое из самой легкой ткани, которая будет шелестеть при каждом движении.
– Получишь аттестат – и сразу домой, – категоричным тоном, не терпящим возражений, продолжила мать, завязывая фартук. – Отведешь Артема на тренировку. Он ждать не будет.
– Но, мам… – голос Алисы предательски дрогнул. – Как я вот так? Все будут прощаться, фотографироваться… Можно я хоть до начала вечера побуду? Я потом тихо, незаметно уйду, честно…
Вера Ивановна медленно повернулась к ней. Ее глаза, серые и бездонные, как колодец в заброшенной деревне, впились в дочь. В них не было ни капли тепла, лишь привычная усталость и раздражение.
– Я сказала всё. Не заставляй меня повторять дважды.
Непослушание было равно самоубийству. Алиса знала это с пеленок. Она молча кивнула, глотая комок, подступивший к горлу. Еще одна слеза предательски скатилась по щеке и упала на ладонь, оставив соленое пятно.
Школьный актовый зал взрывался смехом, музыкой, радостными возгласами. Воздух дрожал от счастья и предвкушения. Девочки в блестящих платьях порхали, как бабочки, мальчики в неудобных костюмах старались казаться взрослее. Алиса же сидела на самом краешке стула, словно призрак на собственном празднике. Ее старое ситцевое платье казалось уродливым пятном на этом фоне всеобщего ликования. Она видела, как на нее бросают жалостливые или любопытные взгляды, и каждый из них был уколом булавки.
Как только вручили заветные красные папки, она, не дожидаясь слов директора, рванула к выходу, прижимая аттестат к груди, как щит. Сердце разрывалось на части. Она бежала по улице, не разбирая дороги, и рыдания, наконец, вырвались наружу – глухие, горькие, отчаянные. Гранит городских тротуаров был безжалостен к ее стоптанным ботинкам. Она в очередной раз убедилась с жестокой, кристальной ясностью: мама ее не любит. Никогда не любила.
Это знание жило в ней всегда, с тех самых пор, как она начала осознавать себя. Оно было таким же неотъемлемым, как дыхание. Вера Ивановна практически никогда с ней не разговаривала – только отдавала приказания. Ее прикосновения были редки и всегда деловиты – поправить воротник, одернуть платье. Никогда – ласковый взгляд, нежный поцелуй на ночь, утешительное объятие. Наказанием за малейшую провинность, за любое не так сказанное слово, за случайно разбитую чашку был ледяной, всесокрушающий бойкот. Мать просто переставала замечать ее существование. Она вела себя так, будто Алисы не было вовсе. Это могло длиться неделями, а однажды растянулось на два мучительных месяца! Алиса до сих пор не могла вспомнить, за что ее тогда так наказали. Словно стерла эту боль из памяти, чтобы не сойти с ума.
Она всегда, изо всех сил, старалась быть хорошей. Училась блестяще, почти на одни пятерки. Мыла полы, стирала, гладила, не ропща. Мечтала, что однажды мама увидит ее старания, улыбнется, погладит по голове и скажет: «Молодец, дочка». Но нет. Мать всегда находила, к чему придраться, за что отругать, с чего начать новый виток молчаливой войны.
